Начала писать комментарий сюда, но быстро сообразила, что в качестве коммента оно будет выглядеть как неуместная претензия к автору – чего не замышлялось. Поэтому отдельным постом, тем более что повод мне кажется буквально серьезным – если еще не читали, прочтите.
sanin написал хороший пост, со всеми необходимыми ссылками и с точной постановкой вопроса: за одной травмой, запрещающей "об этом говорить", возможно, скрывается другая, более глубокая травма:
Сильная эмоция при обсуждении этого текста объясняется не тем, что "так нельзя" или "про это нельзя", а более простой вещью….. Травма войны (более чем реальная и болезненная) сегодня, сейчас маскирует травму массовых репрессий, травму от ситуации, в которой одна часть нации мучала и убивала другую, - при этом первые не чувствовали вины, а вторые не сопротивлялись. Как с этим работать, - никто даже близко не понимает. Вопросы вроде "Как могло такое произойти?" не то, что не получили ответа, а даже и поставлены не были толком.
Но мне тут видится одна проблема, из которой следует, что искомая "вещь", в общем, не так уж проста: не зря понятие коллективной памяти историки часто критикуют как метафорическое и некорректное – нельзя "работать" с чужим травматическим опытом (даже если это опыт близких – родителей и их родителей), только со своим собственным. Реконструировать историческое (не персональное) прошлое, сделать его явным, "проговорить" будет всегда недостаточно – пока ты не определишь и не назовешь по имени с о б с т в е н н у ю болезненную заинтересованность в нем. И вот на этом самом месте в сегодняшних попытках разобраться с _советским_, как правило, обнаруживается провал.
Видимо, не случайный: я бы назвала эту самую, более глубокую, травму ужасом непредставимого. Детское ощущение: когда сквозь сказку, переложенную на рационально-дидактический язык какими-нибудь братьями Гримм, вдруг начинала зиять пугающая, непонятная и оттого кажущаяся абсурдной древняя реальность.
Именно такой беспомощной реакцией _постсоветский человек_ (специально чтобы не писать условное "мы" – пусть будет что-то еще более условное) отзывается на обширные зоны советского умолчания. Не только официального, но – и прежде всего – приватного, семейного.
И отдельные голоса, которые оттуда доносятся, – иными словами, всё то, что мы (ненадолго же меня хватило) готовы воспринять как прямое свидетельство, – на самом деле указывают на эти зияния (пугая еще больше), а не заполняют их (не могут заполнить, какой бы эмоциональной и рефлексивной силой не обладали). Там есть препятствие – банальное (известное), но не простое: слишком много несовместимых между собой образов реальности (не два – официальный и приватный – а гораздо больше). И тогда за "нельзя об этом говорить" скрывается даже не "у нас нет языка, чтобы говорить об этом", а "мы не различаем (не умеем различать) голоса, которые об этом говорят".
То есть "мы" готовы принять все, что кажется нам прямым свидетельством, потому как тут вроде бы с субъектом речи дело обстоит однозначней некуда. Но подозреваю, что и в этом случае приходится преодолевать неосознанное сопротивление: чей голос слышим? вдруг идеологии, вдруг патологии.
За пределами модуса свидетельства голоса спутываются вообще. Не случайно вопрос "кто говорит?" – самый недоступный для отечественной лит. критики. В школе всех учили, что текст состоит из образов, а не из субъектов речи.
Думаю, с текстом Пуханова основное конфликтогенное затруднение именно здесь: неясно и неявно, кто (что) говорит с читателем. Голос идеологии? Тогда можно выдыхать, все конвенционально. Но если что-то в этом стихотворении и есть (говорю осторожно, потому как – что характерно – сама не уверена) – это как раз возможность другого вопроса: а вдруг непредставимый, непостижимый для нас (отсюда – ощущение, что права воспроизводить его мы не имеем) голос патологии? голос голодного бреда? Если там действительно нет ответа, на котором сердце бы успокоилось, – тогда и получиться, что это про наш (блин) опыт, и работу с актуальной (моей и вашей) памятью, а не с мемориальным прошлым. Оно "работает", пока пугает и отталкивает, – увы. Кто говорил (и правда -- к т о говорил?), что будет легко.
Upd.: Да, и надо бы вот еще что проговорить -- ассоциация именно с детским ощущением была не случайной, конечно. Как не случаен примитивизм средств (каких бы культурных кодов, от обэриутов до постконцептуалистов, за ним не стояло). Чувство реальности под вопросом -- это инфантильное переживание, на самом деле, в котором абсурдная и героико-агиографическая стороны каким-то образом оказываются сцеплены. Но об этом потом, может быть, -- будет время, напишу подробнее.